Новолитовская улица, 4

Жила-была одна квартира…

Родилась она в Петербурге, в высокой башне, откуда видно и Лахту, и городские крыши. А ещё одну башню — на Петроградской стороне. Та чем-то напоминала Эйфелеву, и нашей квартире казалось, что это неспроста.

Жила она среди братьев и сестёр. Одни были спокойными финнами, другие — креативными датчанами. Все хорошие, уютные, правильные. Но нашей квартире почему-то не хотелось быть похожей ни на кого из них.

Ей хотелось быть француженкой.

А как известно, француженке совершенно необязательно иметь идеальное платье, чтобы выглядеть прекрасно. Поэтому ровные гладкие стены, дорогие ковры и мебель из одного комплекта её не слишком интересовали.

Ей хотелось простоты и изысканности одновременно, красивых линий и права на несовершенство. Вещей с историей, искусства на стенах и свободы для воображения. Чтобы можно было пить кофе у окна, смотреть на город и никуда не торопиться. А иногда — просто мечтать.

Так в её жизни появилось большое винтажное зеркало. Оно ничего не исправляло и не приукрашивало, а просто отражало всё, что происходило вокруг. И, кажется, именно поэтому квартира его полюбила.

На стенах поселились постеры и карандашные рисунки. Одни напоминали о художниках, другие — об архитектуре, третьи словно случайно оказались здесь из какой-то другой жизни. Рядом могли встретиться Матисс и фотография Хельмута Ньютона. И никто не требовал, чтобы они непременно подходили друг другу.

Ведь у французов есть одна хорошая привычка: не слишком стараться, чтобы всё сочеталось. Главное, чтобы каждая вещь нравилась сама по себе. А дальше они как-нибудь договорятся.

На кухне нашлось место даже старому мельхиору — тому самому, который помнит семейные обеды и торжественные случаи. Теперь он мог спокойно лежать рядом с обычными чашками и ждать своего часа. Например, романтического ужина, для которого совершенно не обязательно бронировать столик.

А ещё у квартиры была грифельная стена. Она предназначалась для мыслей, рисунков и посланий, которые не хочется забирать с собой. Кто-то мог оставить на ней смешную фразу, кто-то — нарисовать кота, а кто-то — признаться в любви. Квартира не обещала хранить всё это вечно, но, кажется, умела хранить настроение.

За окном тем временем продолжался Петербург. Башня на Петроградской стороне напоминала Эйфелеву, Лахта смотрела на город издалека, а крыши и огни каждый вечер придумывали новый пейзаж.

И нашей квартире было хорошо. Она не притворялась Парижем, не пыталась стать больше, чем была, и не переживала из-за того, что некоторые вещи не совсем новые, а некоторые — вовсе не идеальные.

Она вообще считала, что красота не очень любит, когда её слишком старательно устраивают.

Ей нравилось, когда утром двое пили кофе у окна. Когда после долгой прогулки возвращались домой, включали музыку и открывали бутылку вина. Когда на кровати появлялись чужие книги, на столе — билеты, а в воздухе оставалось что-то от прожитого дня.

В такие минуты она чувствовала себя настоящей гарсоньеркой.

Не дворцом, не отелем и не декорацией для красивых фотографий. А маленькой петербургской квартирой с французским взглядом на жизнь.

И у неё было одно заветное желание: чтобы каждый, кто сюда приезжал, увозил с собой не только фотографии Петербурга, но и маленькое воспоминание о том, как хорошо им было здесь вдвоём.

А на стене иногда оставались несколько слов мелом.

На память.